Книга Холмов - Страница 91

— Еще я этот паскудный кусок железа в руки не брал, — сплюнул Дик. — Мы честные стрелки, а не панцеры с шлемом вместо мозгов. Он еще бежать на расстояние выстрела будет, а я уже до него достану. Пока он заряжает, я восемь стрел пущу!

Кудахтая по-лесному, как правильный глухарь из бродяжьего братства, не признающий иных друзей, кроме своего тисового, он украдкой глянул назад, будто проверяя дорогу, и мазнул взглядом по Анне. Девушка неловко возилась с лучшим огнестрелом, что Ричард видел в жизни. Сын поколений мастеров, их проб и ошибок, озарений и разочарований, унижений и трудов, истинный сын Канзора лежал в ее руках, решительных, но слепых. Анна не станет ему матерью, не поймет и не полюбит его, как всем сердцем любил Дик — граненый шлифованный ствол длинной с полтора локтя, гладкий приклад, пропитанный дымным соком; запах огненной соли, резкий звук выстрела, эхом разносящийся над Холмами, жесткую отдачу, которую нужно правильно принять на плечо. Суровый, преданный характер и послушную умелым рукам мощь, которую обуздало лучшее государство на свете.

Ричард любил и луки. Как не любить плоть от плоти вольных древ, тугие в натяге, с силой разгибающие плечи, гордо вибрирующие после выстрела в сжатой руке. Дети леса и ветра, поющие песню тетивы под вторящий ей посвист стрел. Натянувший лук — един с природой, он слушает ветер и развитым за годы шестым чувством осязает ландшафт. Щурится от солнца, хмурится под дождем, знает, как поведет себя прихотливая стрела. Стреляющий из длинноствольного штрайга, напротив, отключается от мира и сливается в первую очередь с замершим в руках стволом; мощь выстрела преодолевает силы природы и пробивает доспех, от которого бессильно отскакивают стрелы. Хотя расстояние невелико, но за последние годы оно выросло, Дик в юности стрелял из старых штрайгов, а на коленях у Анны новый, лучший на сегодня образец. Как же хочется взвесить его в руках, рассмотреть, прочистить, никуда не торопясь, засыпать огненную соль, заложить круглую свинцовую пулю, упереть гладкий приклад в плечо — и снова ощутить рявкающую мощь настоящего огнестрела. Почувствовать, как мгновенная нить связует тебя с жертвой, и как эта нить завершается ударом прямо в цель.

Возможно, он еще сделает это.

Низкие зеленые холмы с пологими склонами остались позади, броневагон снова вкатился в густой сосновый лес, как будто и не покидал его. И, мирно поскрипывая колесами под сенью крон, неторопливо ехал в объятия коварной западни.

Лисы с предвкушением ждали бой и насвистывали песенку про лихого короля Робуса, которую принято петь, отправляясь на безрассудное дело, но будучи уверенным, что это дело удастся в лучшем виде:

Сир Робус был младой король,
Один на всю страну,
И так любил он свой народ,
Что пропил всю казну!
Когда же утром он пришел
С похмелья весь больной,
Народ толпой к нему вошел:
«Дай денег нам, родной!»
Ну ладно, отвечал Король,
Коль царство на кону,
Чтоб злато полилось рекой,
Я съезжу на Луну!
Ведь на небе висит ничей
Огромнейший Опал.
Я отколю большой кусок,
Чтоб к замку он упал!
Я съезжу на небо, друзья,
Мне это по плечу,
И всех, Орнатус мне судья,
Я вмиг обогачу!

Дорога в этой части древней земли оказалась вымощена крупным старым камнем, и сработана великолепно, так, что без всякого ухода сохранила форму больше двух столетий — с тех пор, как Изгнатели окончательно покинули Холмы. Зачем тут замостили дорогу, и каким образом неизвестные мастера добились такой прочности, Лисам было уже не узнать. Но ехать по этой дороге оказалось приятнее, чем обычно. Хотя броневагон и по колдобинам ехал не так уж и тряско — благодаря стараниям одного из Лисов, инженера, который погиб два месяца назад. Впрочем, даже погибший, он остался в ханте, правда, уже в роли в основном воина, а не механика.

Дмитриус в дожелезной жизни был механиком и изобретателем с большим потенциалом. И когда ханта получила в изумленные, но жадно затрепетавшие руки такой подарок судьбы, как броневагон, лисий инженер прикатил ее к лучшему из мэннивеских каретчиков-мастеров. Был это Брон Брыдван, блеклый человек с очень длинными и ловкими пальцами и необычно сильными для своего сложения руками, за что получил прозвище Брон-Две-Клешни.

Каретчиков в торговом городе, стоящем на четырех древних трактах, ясное дело, достаточно, чтобы Дмитриус мог выбрать действительно выдающегося. Через Мэннивей идет по сотне крупных караванов в год, то есть, по жилам города громыхает по несколько тысяч повозок в сезон. Сколько из них требует осмотра и починки, и сколько торговцам приходится делать заново, и не сосчитать. Кроме того, Мэннивей не просто так слывет крупным перевалочным пунктом в том числе и для бесконечного потока контрабанды, поэтому востребованность в каретчиках всегда оставалась стабильно высока.

Пользуясь кратковременным финансовым благополучием Лисов, Дмитриус нанял Брона и его учеников на две недели, и вместе они надумали и воплотили такую подвеску и рессоры, что даже видавший виды Брыдван был доволен замыслом. Поначалу друзья считали инженерные идеи Дмитриуса дорогостоящим излишеством, и громко роптали против таких трат. Но в худощавом и невысоком парне умещалось достаточное количество энтузиазма, чтобы он пересилил. И уже на следующий день после того, как броневагон гордо выплыл из ворот мастерской Брыдвана, лисы с восторгом оценили разницу. Теперь даже паршивая дорога стала «ыыы, но все же терпимой», а на редких хороших участках тяжелый дом на колесах катил плавно и ровно, почти как воздушная баржа.