Книга Холмов - Страница 79

Она замолчала и стала сосредоточенно собирать ягоды, они алели одна к одной, заполнив уже треть до того пустого туеска. Ричард, как зачарованный, следил, как сосредоточенно движутся ее руки, такие слабые, но смелые и подвижные; ему захотелось поймать ладонью ее ладонь, как мальчик когда-то любил накрыть рукой порхающую бабочку, поймать и тут же отпустить, пока она не повредила крылья, пусть дальше летит. Зачем тогда ловить, если не поймать, если она даже не успеет махнуть крылышками и пощекотать тебе ладонь? Чтобы на краткую секунду стать ближе к чуду.

— Я никогда, — сказал он хрипло, — не смотрел на тебя так, Алейна. Ты еще девочка, я уже… Ты из своего храма, ты из света. А я из кустов, из лесу, из шалаша. Ты из высокородных, а я из грязи. Я думать не думал, что ты… я… Мне надо защищать тебя, как остальных. Больше остальных. Я дал себе слово, защищать тебя.

— Почему? — она впервые за сегодня посмотрела на него открыто и прямо, с глазами, в которых светлело распахнутое зеленое небо. — Почему защищать?

— Потому что ты из света, — шмыгнул носом Дик. — Потому что ты заботишься обо всех, о друзьях и врагах, а так никто не делает. Ну, почти никто.

— Лисы так делают, — легкая, едва заметная улыбка коснулась ее губ.

— Поэтому я и путешествую с Лисами.

— И я.

Алейна кивнула. Прерывисто вздохнула и снова спрятала взгляд, отвернулась, медно-солнечно поблескивая косой. Туесок был полон на две трети, и руки ее сосредоточенно порхали туда-сюда, изредка подравнивая ровно уложенные ягоды.

— Я не из высокородных, — сказала она наконец. — Просто меня в детстве взяли в Янтарный Храм, чтобы учить. Мама Элинка у меня швея, а отец мой Бриньольф, охотник. Мы жили в бору, но на склоне белой горы, там, где сосны и ели переходят в березы. У лёдов всегда так, испокон веку мы, рыжие, живем в лесном королевстве, и муж всегда охотник, кто бы он ни был, а жена всегда швея. И сказки наши всегда про охотника и швею. Охотник подстрелил медведицу, а это заколдованная дева, он ее выходил и колдовство распалось. Она сшила из медвежьей шкуры куртку для него, из волос своих сплела оберег, он прошел весь лес и принес птицу-золотицу, она украсила перьями платье, и в золоте вышла к нему.

Алейна посмотрела в глаза Ричарда и побледнела, а кончики ушей покраснели, как ягоды сахры.

— Ты был мой охотник. Я была девочкой, когда смотрела на тебя в поисках сказки. Но ты не из сказки. Ты из жизни. Ты из другого леса, из лесорубных поселков Мэннивея, где ругань и дым, из степных рощиц Ничейной земли, где кочки да камни, да прячутся грабители и беглецы. Ты заражен мрачным лесом Холмов, где неслышно ходят древние тени, звенит и гудит сплетенная магия, где искажение обступает со всех сторон и проникает в тебя, как не прячься, как не старайся закрыться от него…

Ричард молчал, что-то теснилось в него в груди и не давало дышать. Сдвинутые к переносице брови, нахмуренный взгляд, он будто пытался не дать ее словам проникнуть в его сердце, будто хотел закрыться щитом от солнечных стрел правды, которые втыкались в него одна за другой. Но как не закрываясь, ее слова проникали в него.

— Я задержалась в девчонках, — сказала Алейна, гордо вскинув подбородок. — Хватит сидеть на берегу ручья и мечтать, глядя, как бежит и играет на солнце вода. Я далеко ушла от дома, поэтому, — голос ее дрогнул, — забираю обратно свои взгляды и свои слова. И улыбки, что тебе раздавала… без всякой меры. Забираю.

Туесок был почти полон, Ричард вдруг почувствовал, что в том месте внутри него, где весь день тянула непривычная пустота, теперь алеет сахра, лежащая одна к другой, чистыми и ладными рядами. Но Алейна закрыла ягоды крышкой и затянула сверху шнурком. Утерев лоб, она снова глянула рейнджеру в глаза, и там было виноватое, неловкое, но доброе, детское, но уже взрослое, улыбчивое и прощающее, грустное и решительное. Как же все это разобрать!

— Забираю обратно, и ты ничего мне не должен. Как и не был должен.

Посмотрев на него и не увидев попытки возразить, девчонка тряхнула головой, рпешительно развернулась и двинулась к дороге, к своим.

Ричард смотрел ей вслед, на стройные, не знающие устали ноги, на ее старательные руки, замершие, придерживая поясные сумы. На узкую спину и беззащитные плечи, плавный скат кожаной юбки поверх штанов. На медно-золотую косу-сокровище, которую она так берегла, которую так привольно, наверное, расплетать и заплетать, а еще намотать на руку и держать, ласково, но крепко, когда целуешь ее спелые губы, поднятые к твоим. Ричард смотрел на вплетенную в медь вышитую зеленую ленту, которую он купил ей в Богатке, на ярмарке месяца Цвета. Которую она не вспомнила снять и вернуть.

И все переворачивалось внутри, там, откуда он всю жизнь старательно выметал сорняки, где царили тишь да гладь, а после вчерашнего тянула холодная пустота. Если то были не сорняки? Те голые колючие ветки, если бы он дал им налиться силой, зазеленеть и расцвести, смогли бы они подарить полное сердце алых ягод?

Пригоршня сахры тяжелела в груди у Ричарда, ягоды не выросли там, но оказались внезапно, уложенные парой ее старательных, чутких рук. И все переворачивалось внутри, теперь, когда она уходила прочь, теряясь в зарослях и траве. Как та беспечная маленькая косуля бежала на зов матери, а он стоял, целясь в мелькающую в ветках гладкую спину, но так и не выстрелил, отпуская ее — потому что она была из светлой стороны леса, не стоило бить ее ради шкуры, мяса и жил.

И он отпускал Алейну, не позвал ее, не издал ни звука ей вслед, потому что так было правильно, для всех. В конце-концов, у меня есть долг, закрыл глаза Ричард, стараясь дышать, как его и учили, размеренно и глубоко. В конце-концов, я обыскал солдат Штайнера и ничего не нашел, чтобы они смогли сбежать.