Книга Холмов - Страница 48

Второй ярус настилов шел в полутора метрах от пола, был сработан на совесть, хотя и стар, но, главное, сух. Там теснились корзины и короба, плетеные из ивового прута, а из них торчали предметы помельче: вазы, сумки, блюда, метелки, куклы, шапки. Напротив, над входом в заплёт, на втором ярусе лежали плетеные ковры и коврики, подстилки, занавеси, кто знает, чего еще. И вот на этих коврах да подстилках сбились в кучку, как встопорщенные воробьи, два десятка детей, которые в поселениях холмичей после десяти лет уже детьми не считались.

Они расположились кто как: на корточках или привалившись к стене, кто растянулся на полу, а кто стоял. Маленькие худые фигуры терялись во мраке, поскольку косые лучи заходящего солнца шли между настилами и почти совсем не освещали то, что расположено на них. Зато был виден третий ярус над головами детей, состоящий из длинных бревен и перекладин между ними. Там кустари растянули рыболовные сети, висели и верши из темного, неочищенного прута, и много других вещей, которым сухость и свежий воздух нужнее всего.

От детей не доносилось ни звука. Изредка кто-то из них менял позу, распрямляя затекшие ноги или спину. Двое или трое медленно раскачивались, давая ход задеревеневшим мышцам.

— Четыре дня назад странные стали, — прошептал Беррик. — Еле добудишься, вялые, все из рук валится. Лещил я их, ругал, все бестолку. Следующим утром вообще ополоумели, ходили, как гули… только мирные. А позавчера ни один не проснулся.

— Ты что, хочешь сказать, они без еды и питья четыре дня? — не поверил Кел.

— Два, господин. Когда как безумные бродили, пили и ели, только не понимали ничего. А два дня почти без питья. Тощают, слабеют, но не так, как вживой. Сердце бьется редко-редко. Видать сон волшебный жизнь в их жилах усыпил.

— Чувствительность к своему телу они сохранили, — сказала Алейна, внимательно глядя, как мальчик лет одиннадцати очень медленно и, казалось, бездумно приседает и встает, держась за перекладину, упражняя руки и ноги, уставшие от бездействия. — Но ты прав, ток жизни замедлен, вон тот паренек уже две минуты как выдохнул и ни разу не вздохнул.

— И кровь из порезов еле течет.

— Ты их резал?

— Конечно. Двоих. Чтобы проверить. Едва сочилось. Не проснулись.

— Поить их пытался?

— Да, госпожа. Когда понемногу, то не отрыгивают. А еду не берут, не жуют, не глотают.

— Если они в замедленном сне, то пить уже захотели, а есть еще нет, — пожала плечами Алейна. — Для них может всего пара часов прошла.

Она проворно полезла наверх, мелькая подолом короткой юбки поверх походных штанов.

— Началось одновременно с грохотом? — Дик указал в сторону холмов.

— Нет, раньше на день.

Версия с Семидесятым холмом не особо складывалась. Но ведь вряд ли два странных события случились так близко друг от друга и в пространстве, и во времени?

Сверху разлился слабый, спокойный свет. Алейна боялась спугнуть спящих, но никто из них не дернулся, не издал ни звука. Словно мрачные сгорбленные тени, дети хранили молчание. Было страшновато смотреть на неподвижные, бледные лица, безвольно висящие руки и волосы. Длинные тени балок и перекладин разлеглись на слабо освещенном потолке и стенах. Что-то было не так со светом, но никто не понял, что именно.

Все влезли вслед за жрицей, стараясь не шуметь. Беррик предоставил приезжим взбираться по лесенке, а сам в два счета оказался наверху; Винсент нехотя вышагнул из тени Ричарда и в скучающей позе встал в углу, отгородившись капюшоном мглы. Золтыс с хранителем и алхимичка остались внизу.

— Чего толпень-то создавать, — шепнул старейшина, не моргнув глазом.

Алейна развернула мальчика лет тринадцати, неподвижно стоящего на краю настила. Свет, слабо сияющий вокруг, озарил его бледное, исхудавшее лицо. Глаза проклятого были полностью черные и даже не блестели, не отражали ничего, а только клубилась в глазницах непроницаемая темнота. Одно за другим, Анна и остальные выхватывали взглядами все новые и новые лица детей с глазницами, полными тьмы. Они стояли и сидели, как умертвия, не реагируя на жизнь и свет. Лисы поежились, страх холодил даже их бывалые сердца. Все казалось нереальным.

— Как его зовут? — спросила Алейна, придерживая мальчика.

— Углик, — прошептал бородатый. Идеальное имя для худого, грязного мальца с черными, как уголь, волосами и острыми чертами лица.

Алейна прижала ладонь к груди спящего, и закрыла глаза.

— Черен как уголь Углик; черны его глаза, спеленато мраком тело и сокрыта душа. Мать людей, позволь заглянуть ему в душу и тело, отыскать источник тьмы и очистить его.

Ее глаза засияли прямо сквозь веки, и светящийся взгляд медленно заскользил по фигуре мальчика, поднимаясь от ног к голове. Проникая чутким духом в тело больного, жрица Хальды искала и находила источник болезни, причину страданий и боли, а опыт помогал ей понять, в чем беда. Она могла снять даже редкий и сложный диагноз, простояв минуту со светящимися глазами, видя несчастного насквозь, общаясь напрямую с его печенью или сломанной костью, и при этом чувствуя все, что чувствует он. Не всегда, но в большинстве случаев, совмещая медицинские познания и дар богини, девчонка точно определяла, какую хворь или напасть ей предстоит побороть. Не просто так жрицы Милосердной были лучшими лекарями в подлунном мире.

Секунды тянулись в тягостном ожидании, призрак тьмы замер под руками призрака света. Иногда Алейна останавливала взгляд, приложив ладонь к новому месту на его теле, прислушивалась к шепоту плоти, крови или костей.