Книга Холмов - Страница 36

— Не серчай, серебряный господин, — позвал его старший из холмичей, идущий следом. Это был мужик лет чуть больше пятидесяти, с такой широкой и ровной грудной клеткой, что казалось, на ней можно колья тесать или ткани кроить. — Мы и так в земле живем. Оттого чистоплюям вроде тебя и не по душе. Но ты не волчься, ты лучше нас. И живешь лучше, и сам лучше. Мы это знаем. Но мы ведь… не от хорошей жизни провоняли.

— Отож, — согласился третий бородач. — Подневольные мы, господин белорук.

Ричарда никто в здравом уме не назвал бы чистоплюем и белоруком. Весь пропитанный пылью дорог, он соблюдал чистоту, но никогда не чурался грязи. Залечь на полдня в засаду, ползти сквозь непролазный бурелом, ставить силки и капканы, выпотрошить дичь и прирезать врага, обагрив руки кровью, взобраться на скалу, чтобы стрелять оттуда лежа, обвязаться ветками и слиться с подлеском — чего только он ни делал. Густые, кустистые брови и мрачные, глубоко посаженные глаза, неровные космы, обрезанные охотничьим ножом и уже отросшие, мрачный прищур и прикус, ухмылка человека, знавшего цену пустым словам — все, кроме на удивление грамотной и складной речи, выдавало в нем выходца из низов, далекого от всякой изнеженности и любых привилегий. Серебряная бирка по сути и была единственной красивой вещью, что он с гордостью носил.

Вот кто действительно был чисторуки в ханте Лисов, так это Винсент и Кел. Причем светловолосый не отказывался работать и любил что-то сделать своими руками, но при этом имел сильную склонность к чуть ли не ежедневной бане, большим чистым полотенцам, черепаховому гребню и прочим дорогим вещам, к проглаженной и прогретой лавандовым паром изысканной нижней одежде. Он даже пользовал купленный у модистки маникюрный набор — в отличие от Алейны, которая в силу юности и неотъемлемой пока красоты не придавала красе ногтей ровно никакого внимания; обкусанные, потрепанные и все в растительных пятнах, ее пальчики все равно хотелось взять в руки и бережно целовать. И Анны, для которой уход за ногтями давно стал несбыточной и бессмысленной мечтой, ведь после любой драки ее пальцы походили на встопорщенных мальчишек, покрытых ссадинами, грязью и немного в крови. Какой уж тут маникюр.

Винсент же по брезгливости мог дать фору целой семье аристократов, и вкупе с полнейшим уходом в несознанку и отказом делать своими руками хоть что-то, представлял собой эталонного белоручку и чистоплюя.

Но даже так, получалось и вправду: тертые, жилистые и смуглые руки рэйнджера ближе к рукам Винсента и Кела — чем к заскорузлым, ржаво-черным хватам землян. От которых, если присмотреться, передергивает. Кажется, что еще немного, вот-вот, и закопошатся в их потрескавшейся, прочерневшей кожище маленький жучки да червячки.

Поэтому Ричард смолчал и просто кивнул старшему.

— Да и прибудем скоро, — старший теребил бороду. — Пора о деле уже. Меня Свищур звать.

Борода у него была самая большая и ухоженная, что значило, он дольше остальных присутствующих живет в Землеце. Потому что высланным по приезду брили все тело из-за мясоедной плесени — если не сбрить, она селилась в волосах, въедалась в кожу и принималась выедать плоть. От въевшейся мясоедки даже очищение Матери не помогало, только огонь, но мало кто переживет ожоги по всему черепу. А в волосах, отросших в Землеце, мясоедка уже не приживалась, они росли от местной еды, пропитанные силой земли, которая, видимо, давала к плесени естественный иммунитет. Вот всех и брили, задержись они в Землеце больше чем на пару дней.

Лисы бы в жизни туда не поехали, обогнув поселение с осторожностью, по кривой стороне как минимум на лунн. Но контракт есть контракт, так что придется.

— О каком деле, многоуважаемый Свищур? — слегка удивился Кел. — Мы к вам и так по делу прибыли. По поручению вашего холмовладельца, Вильяма Гвента. Ясно?

— Конечно ясно, как не ясно. Это ваше с ним дело. А наше-то дело, другое есть.

— Вы что, ханту нанять хотите? — не поверил своим ушам светловолосый.

«Чем расплачиваться будут, навозом, глиной, дерном?» брезгливо сморщился серый маг, который сквозь дрему все равно внимательно слушал.

— Нанять, не нанять, — пожал здоровенными плечами холмич. — Не моего ума дела, с золтысом порешаете. Когда откушаем да выпьем.

— Ну рассказывай, — кивнул Ричард.

— Дети у нас, под сглаз попали, под проклятие, — ответил старший и вновь замолчал, отдыхая от тяжелой речи. — Все разом.

Опять умолк. Из них приходилось каждую фразу пинками вытаскивать.

— Что за проклятие?

— Спят круглые сутки.

Пауза.

— Не слышат ничего, не чуют. Не просыпаются.

Интерлюдия.

— Ходят с открытыми глазами.

Промежуточек.

— Да и глаза ихие стали черные, как тьма.

Ну привет, приехали. Все сразу напряглись.

— Алейна! Давай сюда.

Землец был порченой землей, зоной искажения, и как полагалось, из тьмы веков вырастали обелиски, окружившие эту землю кольцом. Привратной силы в них не было, ходи кто угодно туда-сюда, но они ограждали искажение, чтоб не разрасталось. И упреждали беспечного странника: дальше ни ногой.

В день катаклизма, семьсот лет назад, выплеск хаоса создал в случайном месте исток силы тверди. Но не простой, строгий и неколебимый, который бы так порадовал гремлинов, детей земли. А искаженный, смешанный с энергией жизни и воды. Сразу три стихии сплелись в одном месте, и много лет земля пузырилась тут без всякого присмотра. Ступи на нее, и увидишь странное: рыхлые камни вырастают из-под земли как гигантские овальные грибы размером с дома, растут и умирают, как живые. Живые камни тверды и вместе с тем рыхлы: поддаются нажиму пальцев, но с трудом отобьешь кусок даже киркой. Земля вокруг них вздыхает под ногами, пружинит, как густой и единый покров мха…